Сложность можно приблизительно измерить тремя факторами: «1) объемом информационного содержания или количеством компонентов в системе; 2) взаимосвязанность - определяемая как динамика взаимной отзывчивости - между этими частями информации или компонентами; и 3) эффект нелинейности (нелинейные элементы часто называют «переломными моментами»). Нелинейность - ключевая особенность сложности, потому что это означает, что изменение только одного компонента системы может привести к неожиданному и непропорциональному эффекту в другом месте ».[12] Именно по этой причине модели пандемии так часто дают широкий диапазон результатов: различие в предположениях относительно одного компонента модели может резко повлиять на конечный результат. Когда кто-то слышит о «черных лебедях», «известных неизвестных» или «эффектах бабочек», здесь проявляется нелинейность; Поэтому неудивительно, что мы часто ассоциируем сложность мира с «сюрпризами», «турбулентностью» и «неопределенностью». Например, в 2008 году сколько «экспертов» ожидали, что ценные бумаги, обеспеченные ипотекой, происходящие из Соединенных Штатов, нанесут вред банкам по всему миру и в конечном итоге довести мировую финансовую систему до грани краха? И в первые недели 2020 года, сколько лиц, принимающих решения, предвидели степень, в которой возможная пандемия нанесет ущерб некоторым из самых сложных систем здравоохранения в мире и нанесет такой серьезный ущерб мировой экономике?
Пандемия - это сложная адаптивная система, состоящая из множества различных компонентов или фрагментов информации (столь же разнообразных, как биология или психология), на поведение которых влияют такие переменные, как роль компаний, экономическая политика, вмешательство правительства, политика здравоохранения или национальное управление. По этой причине его можно и нужно рассматривать как «живую сеть», которая приспосабливается к изменяющимся условиям - не что-то высеченное в камне, а систему взаимодействий, которая одновременно сложна и адаптируется. Он сложен, потому что представляет собой «кошачью колыбель» взаимозависимости и взаимосвязей, из которых он проистекает, и адаптивен в том смысле, что его «поведение» определяется взаимодействиями между узлами (организациями, людьми - нами! ), которые могут сбиться с толку и стать «непослушными» во время стресса (приспособимся ли мы к нормам заключения? Будем ли большинство из нас соблюдать правила или нет? и т. д.). Управление (сдерживание, в данном конкретном случае) сложной адаптивной системой требует непрерывного взаимодействия в режиме реального времени, но постоянно меняющегося, между широким спектром дисциплин и между различными областями внутри этих дисциплин. Чтобы представить широкий и упрощенный пример, сдерживание пандемии коронавируса потребует глобальной сети эпиднадзора, способной выявлять новые вспышки, как только они возникают, лабораторий во многих местах по всему миру, которые могут быстро анализировать новые штаммы вирусов и разрабатывать эффективные методы лечения. , большие ИТ-инфраструктуры, чтобы сообщества могли подготовиться и эффективно реагировать, соответствующие и скоординированные механизмы политики для эффективной реализации решений после их принятия и так далее. Важный момент заключается в следующем: каждое отдельное мероприятие само по себе необходимо для борьбы с пандемией, но его недостаточно, если оно не рассматривается в сочетании с другими. Отсюда следует, что эта сложная адаптивная система больше, чем сумма ее частей. Его эффективность зависит от того, насколько хорошо он работает в целом, и насколько сильным является его самое слабое звено.
Многие эксперты неправильно охарактеризовали пандемию COVID-19 как событие черного лебедя просто потому, что оно демонстрирует все характеристики сложной адаптивной системы. Но на самом деле это событие белого лебедя, явно представленное Нассимом Талебом в «Черном лебеде», опубликованном в 2007 году: то, что в конечном итоге произойдет с большой долей уверенности.[13]Конечно! В течение многих лет международные организации, такие как Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), такие учреждения, как Всемирный экономический форум и Коалиция за инновации в области обеспечения готовности к эпидемиям (CEPI - представленный на Ежегодном совещании 2017 года в Давосе), и такие люди, как Билл Гейтс, предупреждали нас о риск следующей пандемии, даже если указать, что он: 1) возникнет в густонаселенном месте, где экономическое развитие объединяет людей и диких животных; 2) будет распространяться быстро и бесшумно, используя сети человеческих путешествий и торговли; и 3) достигнет нескольких стран, нарушив условия сдерживания. Как мы увидим в следующих главах, правильная характеристика пандемии и понимание ее характеристик имеют жизненно важное значение, поскольку именно они лежат в основе различий в плане готовности. Многие азиатские страны отреагировали быстро, потому что они были подготовлены логистически и организационно (из-за атипичной пневмонии) и, таким образом, смогли уменьшить воздействие пандемии. Напротив, многие западные страны оказались неподготовленными и пострадали от пандемии - неслучайно именно в них больше всего распространялось ложное представление о происшествии с черным лебедем. Однако мы можем с уверенностью утверждать, что пандемия (событие белого лебедя с высокой вероятностью и высокими последствиями) спровоцирует множество событий черного лебедя через эффекты второго, третьего, четвертого и более порядков. Трудно, если не невозможно, предвидеть, что может произойти в конце цепочки, когда эффекты множественного порядка и последовавшие за ними каскады последствий возникнут после скачков безработицы, банкротства компаний и некоторых стран, находящихся на грани краха. Ничто из этого не является непредсказуемым само по себе, но именно их склонность создавать идеальные штормы, когда они объединяются с другими рисками, застают нас врасплох. Подводя итог, можно сказать, что пандемия - это не случай черного лебедя, но некоторые из ее последствий будут.
Фундаментальный момент здесь заключается в следующем: сложность ограничивает наше знание и понимание вещей; Таким образом, возможно, что сегодняшняя возрастающая сложность буквально подавляет возможности политиков в частности - и лиц, принимающих решения, в целом - принимать хорошо обоснованные решения. Физик-теоретик, ставший главой государства (президент Армении Армен Саркисян), указал на это, когда придумал выражение «квантовая политика», описывая, как классический мир постньютоновской физики - линейный, предсказуемый и в некоторой степени даже детерминированный - дал Путь в квантовый мир: сильно взаимосвязанный и неопределенный, невероятно сложный и также меняющийся в зависимости от положения наблюдателя. Это выражение напоминает квантовую физику,[14] Пандемия COVID-19 обнажила этот квантовый мир.
1.2. Экономическая перезагрузка
1.2.1. Экономика COVID-19
Наша современная экономика радикально отличается от экономики предыдущих веков. По сравнению с прошлым он бесконечно более взаимосвязан, запутан и сложен. Он характеризуется экспоненциальным ростом мирового населения, самолетами, которые соединяют любую точку в любом месте с другим местом всего за несколько часов, в результате чего более миллиарда из нас пересекают границу каждый год из-за посягательств людей на природу и среды обитания диких животных - вездесущие, разросшиеся мегаполисы, в которых проживают миллионы людей, живущих щека за щекой (часто без надлежащей санитарии и медицинской помощи). По сравнению с ситуацией, существовавшей всего несколько десятилетий назад, не говоря уже о столетиях назад, сегодняшняя экономика просто неузнаваема. Несмотря на это, Некоторые экономические уроки, которые следует извлечь из исторических пандемий, актуальны и сегодня, чтобы помочь понять, что их ждет впереди. Глобальная экономическая катастрофа, с которой мы сейчас сталкиваемся, является самой серьезной из зарегистрированных с 1945 года; с точки зрения своей скорости он не имеет аналогов в истории. Хотя он не может сравниться с бедствиями и абсолютным экономическим отчаянием, которые общества пережили в прошлом, есть некоторые характерные черты, которые навязчиво похожи. Когда в 1665 году, за 18 месяцев, последняя бубонная чума уничтожила четверть населения Лондона, писал Даниэль Дефо в «Журнале года чумы».[15] (опубликовано в 1722 г.): «Прекращаются все промыслы, прекращаются занятия; прекращается труд и тем самым хлеб бедняков; и поначалу было очень прискорбно слышать крики бедняков ... тысячи из них оставались в Лондоне, пока ничего, кроме отчаяния, их не прогнала, смерть настигла их на дороге, и они служили не лучше, чем посланникам смерти ». Книга Дефо полна анекдотов, которые перекликаются с сегодняшней ситуацией, рассказывая нам, как богатые сбегали в страну, «забирая с собой смерть», и наблюдая, как бедные были намного больше подвержены вспышке, или описывая, как «шарлатаны и шарлатаны »Продавались ложные лекарства.[16]
История предыдущих эпидемий снова и снова показывает, как пандемии используют торговые пути и противоречие, которое существует между интересами общественного здравоохранения и интересами экономики (что представляет собой экономическую «аберрацию», как мы увидим всего на нескольких страницах) . Как описывает историк Саймон Шама:
История показывает, что эпидемии сильно изменили экономику и социальную ткань страны. Почему с COVID-19 должно быть иначе? Основополагающий документ о долгосрочных экономических последствиях крупных пандемий на протяжении всей истории показывает, что значительные макроэкономические последствия могут сохраняться в течение 40 лет, существенно снижая реальную доходность.[18] Это контрастирует с войнами, которые имеют противоположный эффект: они уничтожают капитал, а пандемии - нет - войны вызывают более высокие реальные процентные ставки, что означает большую экономическую активность, в то время как пандемии вызывают более низкие реальные ставки, что означает вялую экономическую активность. Кроме того, потребители, как правило, реагируют на шок увеличением своих сбережений либо из-за новых мер предосторожности, либо просто для возмещения богатства, утраченного во время эпидемии. Что касается рабочей силы, то прибыль будет достигнута за счет капитала, поскольку после пандемий реальная заработная плата имеет тенденцию расти. Еще во времена Черной смерти, разорившей Европу с 1347 по 1351 год (и подавившей 40% населения Европы всего за несколько лет), рабочие обнаружили впервые в их жизни, что сила изменить ситуацию была в их руках. Менее чем через год после того, как эпидемия утихла, текстильщики из Сен-Омера (небольшой город на севере Франции) потребовали и получили последовательное повышение заработной платы. Два года спустя многие рабочие гильдии договорились о сокращении рабочего времени и более высокой заработной плате, иногда на треть больше, чем их уровень до чумы. Подобные, но менее экстремальные примеры других пандемий указывают на тот же вывод: рабочая сила набирает силу в ущерб капиталу. В настоящее время это явление может усугубляться старением большей части населения во всем мире (заметными исключениями являются Африка и Индия), но такой сценарий сегодня рискует радикально изменить в связи с ростом автоматизации, к которой мы еще вернемся. раздел 1.6. В отличие от предыдущих пандемий, нет уверенности, что кризис COVID-19 склонит чашу весов в пользу рабочей силы и против капитала. По политическим и социальным причинам это возможно, но технологии меняют это сочетание.
1.2.1.1. Неопределенность
Высокая степень постоянной неопределенности в отношении COVID-19 чрезвычайно затрудняет точную оценку риска, который он представляет. Как и в случае со всеми новыми рисками, являющимися агентами страха, это создает сильную социальную тревогу, которая влияет на экономическое поведение. В мировом научном сообществе сложился всеобщий консенсус в отношении того, что Цзинь Ци (один из ведущих ученых Китая) был прав, когда он сказал в апреле 2020 года: «Вероятно, это будет эпидемия, которая сосуществует с людьми в течение длительного времени, становится сезонным и поддерживается в человеческих телах ».[19]
С момента начала пандемии нас ежедневно засыпали непрерывным потоком данных, но в июне 2020 года, примерно через полгода после начала вспышки, наши знания все еще очень неоднородны, и в результате мы все еще не совсем знать, насколько опасен COVID-19. Несмотря на поток научных статей, опубликованных о коронавирусе, уровень смертности от инфекции (то есть количество случаев COVID-19, измеренных или нет, которые привели к смерти) остается предметом споров (около 0,4% -0,5% и, возможно, до 1%). Соотношение невыявленных и подтвержденных случаев, частота передачи от бессимптомных лиц, сезонность, влияние, продолжительность инкубационного периода, национальные уровни инфицирования - прогресс в понимании каждого из них уже есть, но они и многие другие элементы остаются в значительной степени «известными неизвестными». Для политиков и государственных чиновников такой преобладающий уровень неопределенности очень затрудняет разработку правильной стратегии общественного здравоохранения и соответствующей экономической стратегии.
Это не должно вызывать удивления. Энн Римоан, профессор эпидемиологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, признается: «Это новый вирус, новый для человечества, и никто не знает, что произойдет».[20] Такие обстоятельства требуют хорошей дозы смирения, потому что, по словам Питера Пиота (одного из ведущих вирусологов мира): «Чем больше мы узнаем о коронавирусе, тем больше вопросов возникает».[21] COVID-19 - мастер маскировки, проявляющийся в разнообразных симптомах, которые сбивают с толку медицинское сообщество. Это в первую очередь респираторное заболевание, но у небольшого, но значительного числа пациентов симптомы варьируются от воспаления сердца и проблем с пищеварением до инфекции почек, тромбов и менингита. Кроме того, у многих выздоравливающих людей остаются хронические проблемы с почками и сердцем, а также стойкие неврологические последствия.
Перед лицом неопределенности имеет смысл прибегнуть к сценариям, чтобы лучше понять, что ждет впереди. В связи с пандемией хорошо известно, что возможен широкий спектр потенциальных результатов в зависимости от непредвиденных событий и случайных событий, но выделяются три вероятных сценария. Каждый из них может помочь очертить контуры того, какими могут быть следующие два года.
Эти три вероятных сценария[22] все они основаны на основном предположении, что пандемия может продолжаться до 2022 года; таким образом, они могут помочь нам задуматься о том, что нас ждет впереди. В первом сценарии первоначальная волна, начавшаяся в марте 2020 года, сопровождается серией более мелких волн, которые происходят до середины 2020 года, а затем в течение периода от одного до двух лет, постепенно уменьшаясь в 2021 году, как «пики и спады». . Возникновение и амплитуда этих пиков и спадов варьируется географически и зависит от конкретных мер по смягчению, которые применяются. В секунду, согласно сценарию, за первой волной следует большая волна, которая произойдет в третьем или четвертом квартале 2020 года, и одна или несколько более мелких последующих волн в 2021 году (например, во время пандемии испанского гриппа 1918-1919 годов). Этот сценарий требует повторной реализации мер по смягчению последствий примерно в четвертом квартале 2020 года для сдерживания распространения инфекции и предотвращения перегрузки систем здравоохранения. В третьем сценарии, который не наблюдался в случае прошлых пандемий гриппа, но возможен для COVID-19, за первой волной 2020 г. последует «медленное сокращение» продолжающейся передачи и возникновения случаев заболевания, но без четкой картины волн, только с небольшими подъемами и спадами. Как и в случае других сценариев, эта модель варьируется географически и в определенной степени определяется характером ранее принятых мер по смягчению последствий в каждой конкретной стране или регионе.
Похоже, что большое количество ученых согласны с концепцией, предлагаемой этими тремя сценариями. За какой бы из трех ни последовала пандемия, все они означают, как прямо заявляют авторы, что лица, определяющие политику, должны быть готовы иметь дело с «по крайней мере еще 18–24 месяцами значительной активности COVID-19, причем горячие точки периодически появляются в различных географические районы ». Как мы поспорим дальше, полноценное восстановление экономики не может произойти, пока вирус не будет побежден или не останется позади нас.
1.2.1.2. Экономическая ошибка жертвовать несколькими жизнями ради сохранения роста
На протяжении всей пандемии велись постоянные дебаты о «спасении жизней против спасения экономики» - жизней против средств к существованию. Это ложный компромисс. С экономической точки зрения миф о необходимости выбора между общественным здравоохранением и ударом по росту ВВП может быть легко развенчан. Если оставить в стороне (немаловажный) этический вопрос о том, является ли принесение некоторых жизней в жертву для спасения экономики социальным дарвиновским предложением (или нет), решение не спасать жизни не улучшит экономическое благосостояние. Причины двоякие: что касается предложения, то, если преждевременное ослабление различных ограничений и правил социального дистанцирования приведет к ускорению заражения (что, по мнению почти всех ученых, так и будет), больше сотрудников и рабочих будут инфицированы, и больше предприятий просто перестанут функционировать. После начала пандемии в 2020 году справедливость этого аргумента была доказана несколько раз. Они варьировались от фабрик, которые были вынуждены прекратить работу из-за того, что слишком много рабочих заболели (в первую очередь, это касается рабочей среды, которая вынуждала физически сближаться между рабочими, например, на предприятиях по переработке мяса), до военно-морских кораблей, застрявших из-за заражения слишком большого количества членов экипажа тем самым препятствуя нормальной работе судна. Дополнительным фактором, отрицательно влияющим на предложение рабочей силы, является то, что во всем мире Были неоднократные случаи, когда рабочие отказывались вернуться на работу из-за страха заразиться. Во многих крупных компаниях сотрудники, которые чувствовали себя уязвимыми перед болезнью, вызвали волну активности, включая прекращение работы.
Что касается спроса, аргумент сводится к самому основному, но все же фундаментальному определителю экономической активности: настроениям. Поскольку потребительские настроения - это то, что действительно движет экономикой, возврат к любому виду «нормальности» произойдет только тогда, а не до того, как вернется уверенность. Представления людей о безопасности определяют решения потребителей и бизнеса, а это означает, что устойчивое экономическое улучшение зависит от двух вещей: уверенности в том, что пандемия уже позади, без которой люди не будут потреблять и инвестировать, и доказательства того, что вирус побежден во всем мире. - без которых люди не смогут чувствовать себя в безопасности сначала на месте, а затем и за пределами страны.
Логический вывод из этих двух пунктов заключается в следующем: правительства должны делать все, что нужно, и тратить все, что это стоит, в интересах нашего здоровья и нашего коллективного богатства для устойчивого восстановления экономики. Как сказал экономист и специалист в области общественного здравоохранения: «Только спасение жизней спасет средства к существованию»,[23] разъясняя, что только меры политики, которые ставят здоровье людей на первый план, будут способствовать восстановлению экономики, добавив: «Если правительствам не удастся спасти жизни, люди, опасающиеся вируса, не будут возобновлять покупки, путешествовать или обедать вне дома. Это будет препятствовать экономическому восстановлению, изоляции или отсутствию изоляции ».
Только будущие данные и последующий анализ предоставят неопровержимые доказательства того, что компромисса между здоровьем и экономикой не существует. Тем не менее, некоторые данные из США, собранные на ранних этапах повторного открытия в некоторых штатах, показали снижение расходов и работоспособности даже до блокировки.[24] Как только люди начали беспокоиться о пандемии, они фактически начали «отключать» экономику, даже до того, как правительство официально попросило их сделать это. Аналогичное явление произошло после того, как некоторые американские штаты решили (частично) возобновить свою деятельность: потребление оставалось на низком уровне. Это доказывает, что экономическая жизнь не может быть активирована указом, но также иллюстрирует затруднительное положение, с которым сталкивается большинство лиц, принимающих решения, когда им приходится решать, открывать или нет. Экономический и социальный ущерб от изолирования очевиден для всех, в то время как успех с точки зрения сдерживания вспышки и предотвращения смертей - необходимое условие успешного открытия - более или менее невидим. Когда не происходит случая коронавируса или смерти, не проводится публичного празднования, что приводит к парадоксу политики общественного здравоохранения: «Если вы все сделаете правильно, Ничего не произошло". Вот почему отсрочка блокировки или слишком раннего открытия всегда была сильным соблазном. Однако с тех пор несколько исследований показали, что такое искушение несет в себе значительный риск. Двое, в частности, приходя к аналогичным выводам с использованием разных методологий, смоделировали то, что могло бы произойти без изоляции. Согласно исследованию, проведенному Имперским колледжем Лондона, широкомасштабные строгие ограничения, введенные в марте 2020 года, предотвратили 3,1 миллиона смертей в 11 европейских странах (включая Великобританию, Испанию, Италию, Францию и Германию). смоделировал то, что могло бы произойти без блокировки. Согласно исследованию, проведенному Имперским колледжем Лондона, широкомасштабные строгие ограничения, введенные в марте 2020 года, предотвратили 3,1 миллиона смертей в 11 европейских странах (включая Великобританию, Испанию, Италию, Францию и Германию). смоделировал то, что могло бы произойти без блокировки. Согласно исследованию, проведенному Имперским колледжем Лондона, широкомасштабные строгие ограничения, введенные в марте 2020 года, предотвратили 3,1 миллиона смертей в 11 европейских странах (включая Великобританию, Испанию, Италию, Францию и Германию).[25] Другой, проведенный под руководством Калифорнийского университета в Беркли, пришел к выводу, что 530 миллионов инфекций, что соответствует 62 миллионам подтвержденных случаев, были предотвращены в шести странах (Китае, Южной Корее, Италии, Иране, Франции и США) с помощью локальных мер. что каждый поставил на место.[26] Вывод простой: в странах, где зарегистрированы случаи COVID-19, которые на пике примерно удваивались каждые два дня, у правительств не было разумной альтернативы, кроме как ввести строгие ограничения. Притворяться обратным - значит игнорировать силу экспоненциального роста и значительный ущерб, который он может нанести пандемией. Из-за чрезвычайной скорости распространения COVID-19 время и сила вмешательства имели решающее значение.
1.2.2. Рост и занятость
До марта 2020 года мировая экономика никогда не останавливалась так резко и жестоко; Никогда прежде ни один из живущих не испытал такого драматического и резкого экономического коллапса как по своему характеру, так и по темпам.
Шок, который пандемия нанесла мировой экономике, был более серьезным и произошел намного быстрее, чем что-либо другое в зарегистрированной экономической истории. Даже во время Великой депрессии в начале 1930-х годов и мирового финансового кризиса в 2008 году потребовалось несколько лет, чтобы ВВП сократился на 10% и более, а безработица поднялась выше 10%. В условиях пандемии макроэкономические последствия, похожие на катастрофу, в частности резкий рост безработицы и резкое падение роста ВВП, произошли в марте 2020 года всего за три недели. COVID-19 вызвал кризис как спроса, так и предложения, который привел к самому глубокому падению за всю историю мировой экономики за более чем 100 лет. Как предупредил экономист Кеннет Рогофф: «Все зависит от того, как долго это продлится, но если так будет продолжаться долго, то определенно станет причиной всех финансовых кризисов».[27]
Продолжительность и острота спада и его последующее воздействие на рост и занятость зависят от трех факторов: 1) продолжительности и серьезности вспышки; 2) успех каждой страны в сдерживании пандемии и смягчении ее последствий; и 3) сплоченность каждого общества в отношении мер после заключения и различных стратегий открытия. На момент написания (конец июня 2020 года) все три аспекта остаются неизвестными. Наблюдаются новые волны вспышек (больших и малых), успехи стран в сдерживании вспышки могут длиться или внезапно будут обращены вспять новыми волнами, и сплоченность обществ может быть поставлена под сомнение из-за новой экономической и социальной боли.
1.2.2.1. Экономический рост
В разные моменты между февралем и маем 2020 года, стремясь сдержать пандемию, правительства всего мира приняли сознательное решение о закрытии большей части своих экономик. Этот беспрецедентный ход событий принес с собой фундаментальный сдвиг в способах функционирования мировой экономики, отмеченный резким и нежелательным возвращением к относительной автаркии, когда каждая нация пытается двигаться к определенным формам самодостаточности, и сокращение национального и мирового производства. Последствия этих решений казались тем более драматичными, потому что они касались, прежде всего, сферы услуг, сектора, который традиционно более защищен, чем другие отрасли (например, строительство или производство), от циклических колебаний экономического роста. Следовательно, сектор услуг, который представляет собой самый крупный компонент экономической деятельности в любой развитой экономике (около 70% ВВП и более 80% занятости в США), больше всего пострадал от пандемии. Он также страдал от других отличительных характеристик: в отличие от обрабатывающей промышленности или сельского хозяйства, упущенная выгода от услуг исчезла навсегда. Их нельзя отложить, потому что сервисные компании не хранят товарно-материальные запасы или сырье.
Спустя несколько месяцев после начала пандемии кажется, что даже подобие возвращения к «обычной работе» для большинства сервисных компаний немыслимо, пока COVID-19 остается угрозой нашему здоровью. Это, в свою очередь, говорит о том, что нельзя ожидать полного возврата к «нормальному» состоянию до появления вакцины. Когда это может быть? По мнению большинства экспертов, это вряд ли произойдет раньше первого квартала 2021 года. В середине июня 2020 года уже проводилось более 135 испытаний, и они проходили с поразительной скоростью, учитывая, что в прошлом на разработку вакцины могло уйти до 10 лет (пять в случае Эболы), поэтому причина не в наука, но производство. Производство миллиардов доз представляет собой реальную проблему, которая потребует масштабного расширения и перенаправления существующих мощностей. Следующим препятствием является политическая проблема вакцинации достаточного количества людей во всем мире (мы вместе сильны, как самое слабое звено) с достаточно высоким уровнем соблюдения, несмотря на рост числа антиваксов. В последующие месяцы экономика не будет работать на полную мощность: это зависящее от страны явление, получившее название «80% -ная экономика». Компании в столь разных секторах, как туризм, гостиничный бизнес, розничная торговля, спорт и мероприятия, столкнутся со следующим тройным ударом: 1) меньшее количество клиентов (которые отреагируют на неопределенность тем, что станут более склонными к риску); 2) те, кто потребляет, в среднем будут тратить меньше (из-за предупредительной экономии); и 3) транзакционные издержки будут выше (обслуживание одного клиента будет стоить дороже из-за физического дистанцирования и санитарных мер).
Принимая во внимание важность услуг для роста ВВП (чем богаче страна, тем больше значение услуг для роста), эта новая реальность 80-процентной экономики ставит вопрос о том, будут ли последовательные возможные остановки деловой активности в секторе услуг. имеют длительные последствия для экономики в целом в виде банкротств и потери рабочих мест, что, в свою очередь, вызывает вопрос о том, может ли за этими возможными длительными последствиями последовать коллапс спроса, поскольку люди теряют свой доход и уверенность в будущем. Такой сценарий почти неизбежно приведет к коллапсу инвестиций среди бизнеса и резкому увеличению превентивных сбережений среди потребителей, что отразится на всей мировой экономике в виде бегства капитала, быстрого и неуверенного перемещения больших сумм денег из страны,
По данным ОЭСР, непосредственным ежегодным воздействием «выключения» экономики могло бы стать сокращение ВВП в странах G7 на 20–30%.[28] Но опять же, эта оценка зависит от продолжительности и серьезности вспышки в каждой стране: чем дольше длится карантин, тем больший структурный ущерб они наносят, оставляя необратимые шрамы в экономике в результате потери рабочих мест, банкротств и отмены капитальных расходов. Как показывает практика, каждый месяц, когда крупные части экономики остаются закрытыми, годовой рост может снизиться еще на 2 процентных пункта. Но, как и следовало ожидать, связь между продолжительностью ограничительных мер и сроком действия соответствующее влияние на ВВП не является линейным. Центральное бюро планирования Нидерландов обнаружило, что каждый дополнительный месяц сдерживания приводит к еще большему, непропорциональному ухудшению экономической активности. Согласно модели, полный месяц экономической «спячки» приведет к потере 1,2% роста в Нидерландах в 2020 году, а три месяца - 5%.[29]