Князь — светлая голова, наверняка даст безотказный дельный совет, уж он что-нибудь придумает.
Князь по обыкновению заседал в Посольском приказе и был у него неотвязный француз де Невиль.
«Какой он француз, — думала Софья, пока они вели меж собою оживленный разговор на тарабарском языке, коего Софья не понимала, — ей знающие люди говорили, что прислан он от польского короля, дабы выведывать российские намерения, проще говоря, шпынь он обыкновенный. Она о том говорила князю, а тот усмехнулся да молвил в ответ: не так-де я прост, что сего не ведаю. Но он собеседник изрядный да и в самом деле природный француз на польской службе. А Франции он тоже служит и поручение от тамошнего министра — королевского маркиза де Воллана — имеет. Я, отвечал князь, его не опасаюсь потому-де, что в намерениях наших никакого секрета нет, мы о них в грамотах великих государей открыто трактуем. А сей де Невиль человек затейный и сведущий, беседы с ним поучительны».
Долгонько пришлось ждать. Наконец француз откланялся, и князь оборотился к ней:
— С чем пожаловала, государыня царевна?
— До разумения твоего, князинька. Дело, скажу я тебе, высшей деликатности.
— А коли так, поехали ко мне. Там, на свободе, и потолкуем.
В самом деле, кабинетов в Посольском приказе не водилось, всюду сидели дьяки да подьячие — глаза да уши. И так про них с князем невесть что болтают. Что она у князя в метрессах при живой его жене, что они-де всякий стыд потеряли и у князя в хоромах соитием открыто занимаются. Была бы это неправда — легко снесть. А то ведь чистая правда. А правда, известно, глаза колет.
Приехали. Как водится, начали с трапезы — проголодался князь Василий. Повара у него были первостатейные, а блюда самые затейные, какие приняты у иноземцев, чуравшихся русской кухни. Она и названий-то их не могла упомнить. Какие-то соте да пате.
— Что за дело у тебя такое, Софьюшка? — спросил князь, отвалившись и отослав услужающих.
— А вот что. Без твоего совета да разумения его никак не решишь.
Засмеялся князь. Подергал себя за усы да и говорит:
— А ведь дело это проще простого решить.
— Ну уж ты скажешь, — обиделась царевна. — Такой узелок распутать не всякой сумеет.
— Да я его вмиг распутаю, — отвечает князь с тем же смешком.
— Старайся. А я погляжу да поучусь.
— Учись, голубушка, ученье — разуменье.
— Опасаешься ты, что семя у Ивана неплодное и справедливо опасаешься. Сильно хворый он, твой братец. Да и вся мужская поросль блаженного царя Алексея Михайловича тож гнила отчего-то была. Все до времени скончались, в молодых-то летах. И старший брат твой Федор недолго процарствовать изволил. Призвал Царь Небесный к себе до срока земного царя. А вот женская ветвь Милославских — она крепка. Отчего так — нам не уразуметь. Стало быть, надобно у кого-то здоровое семя взять, чтоб наверняка взошло. Прасковья — девка ядреная, коли будет здоровое семя, непременно понесет. Что ты на меня воззрилась? Галант ей надобен — крепкий мужик, вот что.
Софья растерялась. В самом деле, выход-то был прост. Она постучала себя по лбу.
— Ах ты, мой разумник! И как это я не додумалась! Но, послушай, ихнее супружество только зачалось, она вовсе проста да неопытна. Скажи я ей это, она сквозь землю провалится.
— А ты погоди-ка, погоди. Поглядим, что у них по праведному-то житью выйдет. Может, семя Иваново росток даст. Выждем с годок, может, и поболее. А там молодка наша во вкус войдет, истинною женой станет. Глядишь, и сама меж придворных молодцов кого-нибудь выберет. По любви ведь добрые дети рождаются.
— Да ведь она больно робка. Федор Салтыков ее в страхе Божьем держал.
— Самозваный он, Федор, — ухмыльнулся князь. — Крестили его Александром, а имя Федора он взял себе самозвано. Воеводою он был в Енисейске, а как дочь-то его стала царицею, пожаловали его в бояре да переместили из Сибири в Киев воеводою да правителем. Он же на Москве жить желает. Близ дочери. Неужто ты сего не знаешь?
— Как-то мимо ушей проскочило. Мужик-то он видный, откормленный.
— На воеводстве как не откормленным-то быть. Все ему несли. От сытости он как жеребец носился. Дважды женат был. От первой был у него сын и две дочери, а вторая вот неплодная.
— И все-то ты знаешь, князинька.
— По должности обязан все знать, — самодовольно отвечал князь. — Коли я Царственные большие печати Оберегатель, стало быть, правая рука царская. А вообще-то род Салтыковых верховой, из тех шестнадцати, кои, минуя чины, сразу в бояре производятся. Вот и стало средь них шестеро бояр.
— Выбирала! Чтоб кровь была благородная. Я на Прасковью давно глаз положила. Великую надежду на нее возлагаю.
— Прасковья-то что, Прасковья выносить может. А вот что вынашивать, коли не всходно. Я тебе скажу без утайки: ты почаще с нею сходись, дабы доверием к тебе прониклась. И чрез какое-то время сама поймешь, заговорить с нею про галанта.
— Да она и сама, когда в царицах-то обсидится, таковую мысль возымеет.