— Ты куда, господин мой? — испугалась Прасковья.
— Пойду у сестрицы наставления просить, как действовать далее.
— Нешто она наставит? — Свесила ноги царица. — И я пойду.
— Нет, тебе не надобно. Я сам вызнаю.
И с этими словами он исчез за дверью.
Случилось царевне быть за пиршественным столом. Встрепанный, обескураженный, ввалился царь Иван.
— Что с тобой, братец? — в свою очередь переполошилась царевна. — В непотребном ты виде да и сам не свой.
— Не могу войти, сестрица.
— Да куда войти-то, кто осмелился тебя не пускать? — все еще ничего не понимая, удивилась Софья.
— К жене моей войти, к Параше.
— Бог с тобой, братец. Параша твоя — дева смирная да податливая. Что ж, неужто она заперлась?
— Заперлась, сестрица. И я, сколь ни стараюсь, не могу войти.
— Да где она заперлась-то. В опочивальне? Вот я пойду да и проберу ее!
— Так ведь она с охотой. Плачет, а не впускает. Варька, та сама способствовала, а Параша несвычна.
Софья невольно прыснула — поняла наконец, куда не впускает венценосного братца его молодая супруга.
— Ты бы наставила ее, сестрица, — продолжал. Иван.
Софья развела руками, не в силах сдержать улыбку:
— Я тут, братец, не помощница тебе. Параша твоя хранила для тебя, суженого своего, девство, дар бесценный. Ты его должен разрушить. Таковая честь дорогого стоит. Худо ты старался. А посилься еще, напружься. Это в самом начале тяжко, а потом, как ты сведал, станет сладко. Станет она тебя впускать с радостью да с охотой. Ступай, старайся. Параша твоя безвинна, тебе помочь, как ни старается, не может. Ты — муж и будь мужем.
Все еще плохо понимая, какую преграду воздвигла для него молодая супруга и что такое девство, отправился он назад, в опочивальню.
— Сестрица велела стараться, — сообщил он юной царице. — Давай, Парашенька, будем стараться вместе.
Долгонько Иван старался, и наконец усилия его увенчались успехом. Вошел, разрядился, и удовлетворенный, вздремнул. А Прасковья, как наставляли подружки, испытывая и боль, и стыд, сдернула простыню и понесла им.
— Брак честен есть и ложе не скверно! — заплясали женщины, воздымая простыню, словно знамя, словно священную хоругвь. И хоть пиршественные столы сильно поредели — кто свалился прямо под них, а кто побрел к себе, — нешумное ликование снова воцарилось в Грановитой палате.
То была как бы вершина свадьбы. Новобрачные стали истинными мужем и женой, познали друг друга. Особенно ликовали Салтыковы — теперь уж неможно поворотить, теперь их кровь пролилась на царское ложе. Царица Прасковья Салтыкова вошла в династию, и отныне они — тоже царского рода.
Царевна Софья тоже пребывала в радости. Ее братец обсеменил молодую царицу, и теперь оставалось только ждать благого результата. Ее все поздравляли, словно она была виновницей торжества. Ведомо всем было, сколь старалась царевна братца оженить. А от наиболее проницательных не могло укрыться и то, какой расчет вкладывала она в эту свадьбу. Только расчет расчетом, а просчет просчетом. Видели, какую силу набирает молодой царь Петр. Понимали: одолеть его будет невозможно. Понимали и то, что царь Иван, узилище немощей, недолго протянет. И вряд ли произведет на свет здоровое потомство.
А царевна Софья целиком положилась на молодую царицу. И ядрена она, и здоровьем так и пышет: такой и ущербное Иваново семя принять и выносить ничего не стоит. Стала царевна часто наведываться во дворец молодых в селе Измайлово. Досталось оно им от батюшки благоверного царя Алексея Михайловича. Богатое имение. Все там было свое — и лес, и пашни, и дворни не счесть, и пруды да озера, полные рыбы, и службы разные, и даже зверинец свой с заморскими зверями. Любил Измайлово и покойный царь Федор Алексеевич — да пребудет он в райских кущах, — и много тут строил. Его заботами и дворец каменный возвели, и башни по углам царского двора, и мост крепкий.
Софьина золоченая карета часто въезжала в ворота Измайлова. В неделю неявнее трех раз. Братец Иванушка, когда не был занят на какой-либо официальной церемонии, обычно простаивал на молитве в домовой церкви. А царевна прямиком спешила к Прасковье.
— Ну что, царица-сестрица, чуешь что-нибудь? — вопрошала она с порога. На что обычно следовал ответ:
— Нету чувства, — Прасковья все еще робела перед Софьей, и потому ответ ее звучал виновато.
— А скажи-ка мне, месячные-то отходят?
— Отходят, — со вздохом отвечала Прасковья.